За проповедь против водки — штраф, за крещение в бассейне — депортация. Пакет Яровой называют антитеррористическим, однако он ударил не по террористам, а по протестантам — третьей по величине российской конфессии: протестантизм исповедуют около 3 миллионов россиян. «Сноб» узнал, за что осудили уже более сотни представителей этой конфессии.

Ирина Яровая против Мартина Лютера

В России — 29 840 религиозных организаций. Большинство — православные (17 687), затем идут мусульманские (5513), а дальше — многочисленные протестанты, всего более 4000 организаций.

Мартин Лютер прибил свои 95 тезисов на двери церкви в Витенберге. Депутату Ирине Яровой хватило всего двух тезисов:

— миссионерскую деятельность нельзя вести в жилых помещениях;

— миссионерам нужны документы, подтверждающие «факт внесения записи о религиозной организации в единый государственный реестр юридических лиц».

Поправки в закон «О свободе совести и религиозных объединениях» вступили в силу 20 июля 2016 года. В тот же день взялись за баптистов. Они среди прочего отвергают крещение младенцев и выступают за добровольное и сознательное крещение взрослых людей. Комиссия из восьми человек закрыла детскую площадку при баптистском доме молитвы в Ноябрьске. Её признали детским лагерем без разрешительных документов: площадка находилась в непосредственной близости от дома молитвы, дети могли слышать проповеди и пользоваться религиозной литературой.

Алексей Телеус, пастор евангельских христиан-баптистов, Ноябрьск:

«Из-за работы с детьми меня обвинили в незаконной миссионерской деятельности и оштрафовали. Но детей всегда чему-то обучают, например, основам культуры, единоборствам, физике, математике. Эта деятельность при желании также может быть преподана как незаконное миссионерство.

Я почти 60 лет прожил в баптистской семье. Сначала в родительской, потом в своей. Я многое повидал и знаю, что государство всегда делает что хочет. А по закону или просто по прихоти — дело десятое.

Закон Яровой призван защитить граждан России от угроз терроризма, но он не работает по своему прямому назначению. Мне не известно ни одного случая, когда его применяли против террористов. Этот закон, противоречащий Конституции, призван держать в узде неугодных и дал возможность безнаказанно вторгаться в личную жизнь граждан.

До закона Яровой у нас не было никаких проблем с полицией. В декабре на праздновании 25-летия нашей церкви даже выступал представитель администрации, благодарил за служение людям. Мы помогаем всем, кого Бог посылает. Главное предназначение церкви — спасение душ от греха.»

Штраф за проповедь против алкоголизма

Совет по правам человека предложил убрать статью о миссионерской деятельности из «пакета Яровой», поскольку она нарушает конституционное право на свободу вероисповедания и неэффективна в противодействии терроризму.

Но вслед за баптистами атаковали пятидесятников. В августе 2016 года в Марий Эл пастора церкви пятидесятников Александра Якимова оштрафовали на 5000 рублей за проповедь против алкоголизма. Якимов благословил жителей на сельском празднике и поставил в пример старосту, который не употребляет алкоголь уже 10 лет. Суд счёл это незаконной миссионерской деятельностью.

Дмитрий Шатров, старший пастор пятидесятнической церкви «Миссия Благая Весть»:

«Закон применяют именно против протестантов. Участковые ходят по квартирам, где юридически значится церковь, и штрафуют владельцев за то, что на двери не висит объявление «здесь изучают Библию» или «здесь проходят богослужения». Верующие там вообще не собираются, но табличка должна быть.

С нашей церковью был всего один казус: приехал гость из Латвии, имевший религиозную визу и все разрешительные документы на руках, но правоохранительные органы перебдели и сорвали богослужение. Причем перед нами не извинились, сказали просто, что это было недоразумение.

Закон Яровой лишь мобилизовал нас, мы стали более внимательными и дисциплинированными. В любом случае, никто не сможет остановить то, что предписано самим Иисусом Христом. Мы рассказывали о вере в Бога и будем рассказывать. Мои дедушки и бабушки сидели в тюрьме за это. Я человек верующий не потому, что это модно или выгодно, а по убеждениям, это было предопределено еще до моего рождения. Нашей церкви уже более 100 лет, и нас не напугаешь репрессиями.»

От каторги до штрафа

Российские протестанты всегда подвергались гонениям. В конце XIX века русских баптистов массово депортировали в Закавказье и на Дальний Восток на каторжные работы. В Первую мировую войну положение русских протестантов резко ухудшилось, поскольку их вера считалась немецкой. Протестантские молитвенные дома и учебные заведения начали закрываться. В 30-е годы ХХ века русских протестантов ссылали, принуждали к эмиграции, сажали в тюрьмы.

На этом фоне современные гонения кажутся несерьёзными: например, в октябре 2016 года в Кемерово суд оштрафовал на 40 тысяч рублей за миссионерство пастора Андрея Матюжова. Его церковь «Новое поколение» существует не первый год, но он её не зарегистрировал.

Андрей Матюжов, пастор протестантской церкви, Кемерово:

«Я был двукратным чемпионом России по боксу и известным бизнесменом-ресторатором. Но вот уже 17 лет я проповедую, помогаю нарко- и алкозависимым людям, занимаюсь социальными программами, от столовых до детских лагерей, и ежедневно веду утреннее слово пастора на YouTube. С местной властью конфликтую достаточно давно. Я осудил братоубийственную войну с Украиной, начался прессинг. Закон Яровой — еще один повод нас ужалить. Меня и мою жену оштрафовали за миссионерскую деятельность, но, по сути, за убеждения, которые в принципе никому вреда не приносят, а только изменяют жизнь людей. Моя жена помогает проституткам бросить наркотики и этот бизнес, она свидетельствовала об этом в суде, а судья сказал: «Вы пастор, любое слово от вас — это уже проповедь». Нас, видимо, хотели запугать, но только подняли авторитет и сплотили прихожан. Проповедь Евангелия как звучала, так и звучит.

Я думал, что закон направлен против радикальных исламистов. Ну, какие экстремисты среди протестантов! Но, видимо, некоторые начинают трактовать закон по-своему. Не знаю, что дальше будет. Единственный способ бороться с абсурдными законами — игнорировать их. Я штраф не платил и не буду.

Гонения на протестантов были в истории не раз. Нас много в России. У Сталина, Хрущёва не получилось запретить, сейчас тоже не получится. Ничему история не учит людей: нельзя остановить благую весть! Вот разве что иностранным миссионерам в России стало сложнее проповедовать. Они просто ушли в подполье: приезжают, как и раньше, но проводят не открытые служения в церкви, а все больше по домам, куда приходят только свои.»

Протестанты и протестующие

В октябре 2016 года в Орле суд оштрафовал на 40 000 рублей американского миссионера-баптиста Дональда Джея Оссеваарде. Тот проводил в своем доме встречи для изучения Библии, не уведомив Минюст РФ «о начале деятельности религиозной группы». На встречи приходили около 15 человек, состав участников постоянно менялся. Оспорить решение суда баптисту не удалось. Оссеваарде, который 14 лет прожил в России, собирается вернуться в США.

В конце мая в Уфе суд оштрафовал на 2000 рублей и выдворил из страны ганского студента Оусу Гидеона. Он приехал в гости к пастору церкви пятидесятников и принял участие в воскресном богослужении, проповедуя с кафедры. Гидеона задержали прямо в церкви. Его участие в службе было расценено как несоответствие заявленной цели въезда в Россию. Годом ранее в Твери осудили гражданина Ганы Туа Эбенезера Квадво за то, что он крестил человека в арендованном бассейне.

Сергей Ряховский, председатель Российского объединенного союза христиан веры евангельской, епископ:

«У меня есть ощущение, что нас путают с протестующими типа Навального, но мы не протестующие — мы протестанты по вероисповеданию. Еще нас путают со свидетелями Иеговы. Невежество региональных правоохранителей и чиновников зашкаливает.

Протестанты — третья по численности конфессии в России. У нас многотысячные приходы, огромное количество реабилитационных центров для нарко- и алкозависимых, а также общественных организаций, помогающих бездомным. Наша конфессия социально адаптирована, но, видимо, кому-то это не нравится. Мы отследили около сотни случаев только по протестантам. Много случаев, когда штрафовали за отсутствие маркировки (по закону литература, печатные, аудио- и видеоматериалы, которые выпускает и распространяет религиозная организация, должны иметь маркировку с официальным полным наименованием этой религиозной организации. — Прим. ред.). Но я никогда не буду маркировать Библию, потому что её автор не я. Я уверен, что иудеи и мусульмане тоже не будут маркировать Тору и Коран. Мы будем рассказывать о Боге и спасении, потому что Конституция нам это разрешает.

Впрочем, во Владивостоке за отсутствие маркировки чуть не уничтожили 36 экземпляров Библии, которую распространяли миссионеры «Армии спасения». За протестантов вступилась РПЦ, и суд постановил книги не жечь.

Автор: Анна Алексеева.
Источник: https://snob.ru/selected/entry/125448?utm_source=push&utm_medium=push_notification&utm_campaign=breaking&utm_content=article

История Ирены Сендлер, сотрудницы варшавского Управления здравоохранения, входившей в состав польского подполья во время Второй мировой войны и арестованной нацистами за спасение 2500 еврейских детей, тайно вывезенных ею из варшавского гетто.

дворянке Марии Сназиной-Тормасовой посвящается

Мою маму уволили с работы. Она была главным бухгалтером совхоза.

— Услышал Бог мои молитвы! — сказала бабушка Мария Ивановна в ответ на это известие.

Мама всё ждала, что её позовут назад и извинятся. Кроме неё никто отчёты не сдаст, специалистов нет. Но приглашения не последовало. Мама сильно огорчалась, горевала.

Тогда бабушка ей сказала:
— Аня, надо срочно уезжать в город. Я уже получила ответ на свою просьбу. Тебя в городе пропишут твои сёстры.

Но мама всё отказывалась уезжать, а назад её не приглашали. Видя нежелание дочери уезжать от них, Мария Ивановна пророчески описала ей картину будущего, всю «мерзость запустения» деревни и почти полную деградацию местных жителей.

— Безработица и пьянство, а кто не сломается, тот будет терпеть великую скорбь и нужду. Их продукция сначала будет никому не нужна, а потом её будет не вывезти из деревни. Убыточное сельское производство.

И бабушка описала моей маме подробно всё, что происходило в перестройку и до наших дней.
Мама ужаснулась, но сразу не смогла поверить и осознать всё, рассказанное ей бабушкой Марией. Она приводила свои доводы, говорила, что колхозы процветают, что наконец-то в деревне достаток, самый расцвет. Это был 1979 год. Страна готовилась к Олимпиаде в Москве.

На это ей бабушка ответила:
— Скоро всё закончится, Аня. Это благополучие ненадолго. Молитвенницы наши, старухи, одна за другой умирают.

И перечислила знакомые моей маме имена тех, кто жил дореволюционным и монастырским укладом.
Эти бабушки вычитывали дома церковные службы. А по деревням тогда ещё ходили странствующие священники, дьяконы и псаломщики, проверяя правильность их исполнения. Они останавливались на ночлег у нас дома.

Старухи ходили крестными ходами вокруг своих деревень под насмешки односельчан и издевательства местных детей, организованных председателями и учителями.

Молитвенницы читали 40 дней неусыпно Псалтирь о новопреставленном. Они удерживали своих внуков от пьянства. Они очищали лес весной от больных сучков и поваленных деревьев, чистили русло реки. У них был такой же уклад жизни, как и до революции.

В нашем льняном крае Тверской губернии они умели делать всё — от посадки льна и вязания снопов до рукоделия. И их председатели колхозов всё ещё просили выйти в поле и показать свои навыки молодым. Уже не приказывали, а вежливо просили, так как молодежь ничего не умела и не хотела делать.

Они, эти «отсталые старухи», на которых держалась деревня, уходили одна за другой в Небесные обители. Они родили и воспитали крупных начальников, дети их жили в городах; они воспитали и другое поколение — внуков и правнуков.

Это они, «отсталые», одни, без мужей, поднимали детей и колхозы. Работали бесплатно и на износ во время и после войны. Почти у всех них мужья погибли в Великую Отечественную или вернулись калеками.

Это они, «отсталые», поднимали сельское хозяйство. Работать они уже не могли, только молились за весь мир. Им было уже за 90 лет, оставшимся молитвенницам, а на смену им молодёжь не пришла.

— Молодым ничего сейчас не надо. Они ещё немного хорошо поживут их молитвами, умом и трудами, а потом всё развалится.

Видно, это было реальной действительностью для моей мамы, и тогда она согласилась уехать в город.

Секрет здоровья и долголетия

«Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут» (Мф. 6:19−20).

Марии Ивановне 81 год. Лето. Она неудачно упала и сломала руку. В местной больнице ей наложили гипс и оставили на обследование.

Когда в её палате собрался весь медперсонал, пришли все медики, студенты и нянечки, она забеспокоилась такому вниманию к себе. Оказалось, что главврач больницы в первый раз за всю свою жизнь видит совершенно здорового человека. Он попросил её рассказать о своем образе жизни и питании.

— Что рассказывать? Рабский труд до полного изнеможения и голод. Две войны пережила и революцию. Поддерживала себя чаем с сахаром. Чёрный чай придаёт силы и бодрость в работе, а кусковой сахар — питание для работы головного мозга. Это у меня единственное лекарство. Какое может быть питание в деревне, вы и сами знаете. Кроме картошки с яйцом и молоком, ещё каша и щи с крапивой, да ещё ягоды с грибами летом. Мясо с рыбой — по большим праздникам, и то великая редкость. В сенокос мы покупали курицу для поддержания сил, пиво и квас сами варили, хлеб и пироги пекли. Пенсии только на дрова для зимы хватает, да теперь ещё молоко покупаем. А в голодные годы щи из травы, каша и чай с сахаром. А чаще всего и эти продукты как праздник. Вот и всё питание. Единственное средство от всех болезней — это чёрный индийский чай с сахаром, — сделала вывод Мария Ивановна. Потом продолжила:
— Я на чай денег не жалела. Специально в Питер ездила к родне, на весь год запасалась.

Разочарованные медики медленно покидали её палату. Они в деревне и сами всем перечисленным питаются. Только такого здоровья не имеют.

— У этой пациентки все органы здоровы, анализы в норме и память в полном порядке, в отличие от нас, — сказал главврач больницы.
— Она только от старости может умереть. И то, когда ей будет назначено.

Он предложил ей выбор: остаться полежать и отдохнуть в палате или, если захочет, уйти домой в любое время.

Рассказывая это, Мария Ивановна сидела за самоваром во главе стола, пила чёрный байховый чай из пачки со слоном вприкуску с сахаром, который она колола специальными щипцами. Она была довольна тем, что так ненадолго отлучилась из дома.

Моя бабушка Мария не сказала врачам самое главное. Она всю свою жизнь жила дореволюционным укладом. Это строгий монастырский распорядок дня: еда по часам, соблюдение постов. А после тяжёлого и рабского труда ночь она проводила в молитве к Богу.

Когда у её родителей родилось много детей, её мама перестала справляться с хозяйством. Она попросила Марию, как старшую, помочь. Мама обещала дать ей хорошее образование немного позже. Но началась революция, и они были вынуждены скрываться. Потом просто выживать.

Двоюродные её сёстры стали врачами и учителями, сестра Катя — инженер, а она так и осталась за старшую в семье, мечтая быть учителем. Бабушка Мария была «заместо» хозяина, мужика. Сначала в своей семье, с мамой и сёстрами, потом она вырастила и дала образование своей племяннице, делилась с ней последней и скудной пищей, воспитала её как собственную дочь, а теперь воспитывает её детей как родных внуков.

При этом она ещё помогала и всей нуждающейся в помощи родне. Для этого они с сестрой все зимы пряли, вязали и занимались разными рукоделиями на продажу. Сама Мария Ивановна ходила в поношенных вещах своей дочери-племянницы. Она их заштопает, наложит заплатки и ещё долго носит, пока уже нечего будет штопать. А дочери Ане она покупала новые платья.

Так же она поступала и с вязаными вещами для внуков. Им она свяжет новые варежки и носки, а себе распустит их прохудившиеся и из остатков пряжи свяжет себе.

При этом она была очень аккуратна и чистоплотна.
Ещё моя бабушка никогда не держала обиды, сама не делала зла и не помнила его от других. Она со всеми была ровной в общении. Называла по имени и отчеству всех без исключения: от директора совхоза до простого работника и деревенского алкоголика. Общалась со всеми ровно и уважительно, особенно с мужчинами. При её появлении они вытягивались, снимали шапку и здоровались с особым уважением. Для всех в деревне она была Мария Ивановна. Вот и все, что она не смогла утаить от людей.

Недавно я узнала, что она давала денег и посылала своих верных людей, переодетых офицеров, в лагеря, они выкупали там бывших слуг и крестьян. Женщин удавалось вернуть домой. За многими ездили несколько раз, так как их опять ссылали.

Все её добродетели и милостыни никто не знает и не ведает, кроме одного Бога. Так она их сумела скрыть от всех и спрятать в надёжном месте на небе по слову Спасителя: «Собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляет и где воры не подкапывают и не крадут».

За год до кончины

Мы приехали с мамой в отпуск в деревню. Первым делом, когда бабушка Мария по хозяйству вышла из дома, баба Катя нам шёпотом сообщила:

— У Марии Ивановны дар слёзной молитвы. Она по обыкновению молится вместе со мною, а потом уходит куда-то далеко за баню. Посмотрите, у неё непрерывно текут слёзы.

Входит бабушка, мы заговорщицки молчим. Да и что тут скажешь? Она начинает растапливать самовар, из железного совка выпадает красный раскалённый уголёк. Она, видно по привычке, берёт его голыми руками. Мы молча открываем рот. Спохватившись, бабушка нам сообщает, что живёт последний год. Будем прощаться. Мы ей верим. Показывает нам, какие подарки оставляет нам после себя на память. Мы с мамой из уважения, пока она жива и с нами, не берём. Уезжая, прощаемся навсегда.

…Мы с мамой приезжаем в отпуск летом из Саратова. После волжской жары в тверской деревне очень холодно. Почти весь отпуск мы сидим на печи и греемся. Бабушки пекут нам карельские пироги. В деревне ночи почти белые: несколько часов сумерки, потом рассвет. Туманы такие, что вытянутой руки не видно. Мы ходим за черникой в лес в самую жару. По дороге из леса собираем в поле цветы. Я люблю всё голубое — васильки, колокольчики, а мама любит ромашки и незабудки. Отпуск проходит быстро, пора и на работу. Уезжая, прощаемся навсегда.

…Проходит год, а мы с облегчением вздыхаем: бабушка поживёт ещё, порадуется с нами. Едем в деревню. При встрече напоминаем ей наше прощание. Она отвечает, обращаясь ко мне:

— Хочу посмотреть, Марина, какую хорошую квартиру я у Бога тебе вымолила. Пожить бы в ней немного.
— Поедем с нами, бабушка, я большую квартиру купила. Будем вместе жить.
— Нет, я в этом году умру.
— Бабушка, ты нам это в прошлом году говорила.
— Говорила, но вы ещё не устроены были. А на этот раз прощаемся мы в этой жизни навсегда. Вот провожу вас, дела доделаю и осенью умру.

Бабушка опять пытается одарить нас подарками. Но мы теперь точно не берём — пусть и на другой год ещё поживёт.

— Смотри, Катя! Моё завещание если не исполнишь, то сама знаешь, что с тобой на том свете будет. Сейчас ещё не время, посмотри на них с Аней, какие они простые и доверчивые. Ты мне обещала! Всё им отдашь и расскажешь, как время придёт.

Через несколько месяцев, 5 декабря, на следующий день после праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы, она уснула, чтобы отдохнуть там, «где нет ни болезней, ни печалей, ни воздыханий, а жизнь бесконечная».

— Мама, ты знаешь, что наша бабушка святая, ей Господь день её кончины открыл?
— Знаю. Она всегда необыкновенная была.
— Что же ты молчала, мама? Расскажи.
— Нечего рассказывать. На то они и святые, чтобы свои добродетели скрывать.

Как умирала Мария Ивановна (рассказ её сестры)

Осенью Мария Ивановна ослабла и заболела. Дней за десять ей стало известно, что она умрёт, Господь открыл. Она засобиралась в дорогу и говорит:

— Пойду, испрошу у всех прощения. Я ведь скоро умру.

И сама она стала радостной и весёлой. Исходила все деревни в округе, со всеми попрощалась. Ей никто не верит, и я не верю. Вернулась она, мы праздник Введения справили.

— Со всеми простилась, Мария Ивановна?
— Со всеми.

Приготовилась она и легла в постель. Я смотрю на неё и думаю, это от болезни с ней такое что ли творится? А она лежит, улыбается. Вдруг встает с постели, опять одевается.

— Куда ты такая больная, Мария Ивановна?
— Катя, ведь снег идёт, всю улицу замело. А ко мне на похороны придёт много народа. С дальних деревень приедут на лошадях, запряженных санями. По сугробу не проехать им будет к дому.

И рассказала она мне всё подробно. Кто приедет, а кто не сможет, сколько человек будет. Рассказала всё про свои похороны. Потом взяла деревянную лопату для снега и расчистила широкую дорогу. Вернулась домой ещё радостней. Опять легла.

— Довольна ли ты теперь, Мария Ивановна?
— Теперь хорошо: и проехать можно свободно и пройти, не увязнув в сугробах.

Больше я её не тревожила, думаю: пусть отдыхает. Больная, а какую работу проделала! Часы пробили 6 часов, к ужину. Она не встаёт, и я её не бужу. Пусть отдыхает. Сама встанет. Я лежу напротив, мне её видно. Совершенно стемнело. Уже часы пробили восемь вечера.

— Мария Ивановна, давай чай попьём.

Она молчит. Включаю свет, подхожу к ней, спит. Дотрагиваюсь до неё, а она давно уже умерла.

— Уснула наша Мария Ивановна на праздник Введения во храм.

А прощание с ней и похороны прошли так, как она и рассказала.

Прошло пять лет. Снится мне сон. Идёт вдалеке моя бабушка Мария. Вот она поднимается на высокую гору. Я думаю: куда она поднимается? Туда же никого не пускают. Это гора Сион. На ней один Господь живёт. Но моя бабушка всё выше и выше возносится к вершине, к Самому Господу. Я стою в страхе и трепете и смотрю ей вслед. Рядом стоит моя мама.

Через несколько лет я поделилась своим сном с мамой, рассказала ей его. Она удивилась, так как и она видела то же самое…

Марина ЗАВГОРОДНЯЯ.

Людмила Евгеньевна Улицкая – лауреат престижных литературных премий, автор романов “Медея и её дети”, “Казус Кукоцкого”, “Искренне ваш Шурик”, “Даниэль Штайн, переводчик” и многочисленных сборников рассказов. Это интервью вошло в книгу Людмилы Улицкой «Священный мусор. Поднимаясь по лестнице Якова», АСТ, 2016 в раздел «Мир вверху» под заголовком “У каждого человека есть свой вариант Бога…”

С Людмилой Улицкой беседует писатель, сценарист, кинокритик Алёна Жукова.

Даниэль Штайн, переводчик. Людмила Улицкая

Алёна Жукова: Люся, я не буду скрывать нашего давнего знакомства и называть тебя по имени и отчеству, хотя всякий раз, когда выходит твоя новая книга, хочется «снять шляпу» и величать на «Вы». А после выхода твоего романа “Даниэль Штайн, переводчик” захотелось ещё и склонить голову перед писательским и человеческим подвигом.

Писательским – поскольку просто невозможно представить, сколько документов, свидетельств, исторических и философских трактатов тебе пришлось изучить; а человеческим – потому что ты решилась обратиться к болезненной теме, которая не теряет своей остроты на протяжении тысячелетий. Главный герой твоего романа – еврей, ставший католическим священником. Он любил свой народ, никогда не отказывался от своего еврейства и при этом проповедовал христианство. (Для тех, кто не знает, прототип Даниэля Штайна – реальный человек Освальд Даниэль Руфайзен. Он родился в Германии. Во время Второй мировой войны спас жизнь сотням евреев, потом стал католическим священником и, приехав в Израиль, основал в Хайфе религиозную общину, в которой служил мессу на иврите). Его жизнь – это удивительное доказательство того, что вера как таковая не может быть причиной вражды и противостояния, а вот принадлежность к той или иной религии – может. История Руфайзена и, соответственно, Даниэля Штайна как литературного персонажа не у всех вызывает сочувствие, а для многих неприемлема по сути. Экуменизм его подвергается нападкам догматиков по обе стороны. Недовольны те, кто считает Руфайзена отступником и предателем иудейской веры, и те, кто блюдёт чистоту христианства. И, что говорить, они, конечно, недовольны не только твоим романом, но и друг другом. Была свидетелем нескольких таких споров, после которых мирно сидевшие рядом и обедавшие люди расходились врагами. А считаешь ли ты, что искусству и литературе дозволено вторгаться в “cвятая святых”, провоцируя религиозную нетерпимость? Существуют ли запретные темы?

 Людмила Улицкая: Нет таких тем. Это вопрос таланта, тонкости человеческой, способности художника стать на позицию другого человека. Меньше всего я хотела провокаций. Надо всегда учитывать разность в менталитете. Есть яркий пример с карикатурами на пророка Мохаммеда, появившимися в датской газете в 2005 году. С точки зрения европейца не произошло ничего такого, что можно считать возмутительным, а с точки зрения исламского мира – имело место оскорбление. Важно определиться: идём мы на скандал, либо не идём. Чего мы хотим? Какая задача?

 – А какая у тебя была задача в романе “Даниэль Штайн, переводчик”?

 – Моя задача была рассказать о человеке, с моей точки зрения, святом. Это и есть святой праведник XX века. И такие святые были не только среди верующих, но и среди атеистов тоже. Это человек, который поднялся над собой и отдал жизнь другим. В какой-то момент он сказал: “Моя жизнь мне подарена, и я её хочу вернуть”. Вот эту подаренную жизнь он уже использовал не для себя. Он осознал это, будучи очень молодым человеком. То количество чудес, которые сохранили ему жизнь, удивительно. Два раза он был приговорён к смерти, но избежал приговора, много раз оказывался в ситуациях, где выжить, казалось, невозможно, но он выжил и понял, что Высшие Силы сохранили его для чего-то. Для чего – не знал. В юности, будучи спасённым монахинями-кармелитками, решил, что его сохранили для церкви, чтобы через неё приносить людям веру. Он становится католическим священником, но, приехав в Израиль, понимает, что миссия его не сугубо католическая – что миссия его, как еврея, выстроить еврейский христианский ответ. Вот что он на себя берёт. Он не отказывается от своего еврейства и продолжает проповедовать христианство. Знаю, что эта тема переживается очень остро и по сей день как с одной, так и с другой стороны. У меня с ранней юности есть богатый опыт соприкосновения с христианской средой.

 – Что ты имеешь в виду? Как я понимаю, речь идет о 70-х годах. Соприкосновение с христианской средой как-то изменило твою жизнь, твоё отношение к миру?

 – В те годы лучшие люди, которых я знала, были христиане. Это был очень узкий круг, по сути своей катакомбный. С одной стороны, очень закрытый, с другой – очень широких взглядов. Почти все они уже ушли, но я сохраняю о них благодарственную память. В те годы христианский выбор означал только твой личный выбор, и больше ничего. Тогда это означало выбор семьи, среды, а сегодня в большой степени означает выбор партии, политический выбор… Всё это совсем не просто. Трудно войти в храм, где в книжном ларьке лежат «Протоколы сионских мудрецов» или какая другая гадость псевдодуховного содержания. Христианство исторически разделено на множество конфессий, но и внутри конфессий разные местные традиции, разные характеры… Это непросто.

 – Ты верующий человек, я знаю. Крестилась?

 – Были времена, когда не отвечать на этот вопрос значило отречься от веры. А сегодня времена изменились глубочайшим образом, сегодня я всё чаще отвечаю – это моё частное дело. Потому что вера – частное, глубоко интимное дело, а не принадлежность к партии. Человек верит в недоказуемое, и это не вопрос веры, а особенность нашего мышления – мозгов. То, что для одних является доказательством, для других звучит неубедительно. Ведь даже алгебраические формулы и геометрические построения, которым обучают в школах, существуют только при определённых условиях. А вера не требует доказательств, зато ею можно поделиться с другим, как куском хлеба. И, конечно, вера не даётся вопреки желанию человека. Она требует встречного усилия от человека.

– А так уж необходимо современному человеку это усилие? Для чего? Что дает ему вера в недоказуемое?

 — Существует некоторая вертикаль в жизни. Человеческая жизнь, вообще-то, горизонтальна: мы рождаемся, производим свое потомство, чего-то достигаем или не достигаем, а потом уходим. Но для кого-то необходимо найти эту вертикаль. Есть люди, которые без этого жить не могут, они её ищут. Одни находят ее традиционным способом – родители рассказали, приучили, и человек пошел в храм, костёл, мечеть, синагогу… И эта традиционная вертикаль многих устраивает, но не всегда и не всех. Но, если человек ищет ответы на задаваемые вопросы о смысле и тайне существования, то начнёт искать эти ответы самостоятельно.

 – Например, в самых разных духовных практиках, которые сегодня очень популярны у нас на Западе. В последнее время я наблюдаю интересный процесс возникновения новых религиозных учений, которые на самом деле далеко не новы. Поднялась волна увлечения книгами Экхарта Толле, Доналда Уолша, книгой “Секрет”. Хотя вряд ли все это можно назвать религиями, ближе всего они стоят к буддистским практикам, но они работают, принося людям облегчение и помощь. Опять же знаю, что этот путь осуждается церковью.

 – То, что они помогают, это безусловно, как и то, что осуждаются церковью. Я думаю, что эта жёсткость со временем уйдет: дыхательные практики и работа с телом были известны и сирийским монахам. Восток – родина христианства, и чем внимательнее всматриваешься, тем больше находишь общего у всех древних религий. Если считать прошлым девятнадцатый век, то это очень обрубленная и ложная перспектива. Позади христиан были ессеи, и весь ханаанский мир был адаптирован иудеями, и, как ни крути, многое от него воспринял.

У нашего поколения, которое большую часть жизни провело в абсолютно плоском пространстве советской действительности, не было никакого выбора, кроме «абсолютно верного» учения Маркса-Энгельса и так далее. Это было совершенно неприемлемо, и мы строили свою вертикаль, как правило, через традиционное христианство. Оно становилось альтернативой режиму… Но я-то на самом деле убеждена: не важно, какая вертикаль, главное, чтобы она была.

 – Ты считаешь, что современный человек не может без неё обходиться?

 – Думаю, в мире достаточно много людей, для которых эта составляющая важна, и есть некоторое количество справа и слева, которые совершенно спокойно живут без неё. Наверное, в разные времена это соотношение меняется, и внутри одной человеческой жизни тоже. Для человека естественно в момент беды кричать: ”Господи, помилуй!”, но это не есть вера. Это значит, что если Ты есть – помоги мне, а если не поможешь – Тебя нет. Это не плохо и не хорошо – так устроен человек. Когда он тонет, то кричит: «Помогите!» вне зависимости от того, есть ли вокруг люди, которые могут помочь, или нет. Это то самое – библейское: “Из глубины воззвав”. Когда наступает эта минута предельного человеческого отчаяния, минута предсмертия и страха, по-видимому, этот вопль вырывается спонтанно. Те, кто получают чудо спасения, очень часто обретают веру в Бога. Тому масса примеров. И, между прочим, у самого  Руфайзена обращение тоже было связано с такой отчаянной минутой жизни.

 – При этом, как учит церковь, этот вопль не будет услышан, если ты не покаешься.

 – Не знаю, и совсем так не думаю. Это так естественно, что человек придает Богу антропоморфные черты. Он проецирует на Него свои собственные достоинства и недостатки. Мы придумали, что Он ждёт от нас определённого поведения (в каждой религии своего) и запрещает отступать от этого, а за плохое поведение наказывает. Но воображение наше столь ничтожно, и образ строгого Учителя, требующего от нас, как от нерадивых учеников, усвоения некоего материала, для меня мало приемлем. Покаяние – хорошая вещь, потому что ведёт к самоосознанию. А уж что там решают Высшие Инстанции и чем руководствуются – не знаю.

 – Но есть же люди, которым открывается истина. Они периодически приходят в Мир и становятся “переводчиками” или пророками. Ты назвала своего героя переводчиком, почему?

 – Я убеждена, что у Даниэля была связь с Высшими силами – с Богом «или тем, что вы под этим понимаете…» Я глубоко убеждена, что у каждого человека есть свой вариант Бога, настолько же уникальный, как и он сам. Я думаю, что Даниэль просто находился на другом уровне подключения. С той точки, откуда он получал эту информацию, он был переводчиком с языка Божественных Откровений на обычный человеческий язык. К сожалению, мы знаем и плохих переводчиков.

 – Что ты имеешь в виду?

 – Любой ортодоксальный подход, любую догму и тоталитарную систему. По моему убеждению, перед Богом все его дети равны. Все они достаточно плохи, даже хорошие. Мне представляется смехотворным, что апостол Петр дает задание душе усопшего прочитать Символ Веры, как на экзамене. Нет, не это. Другие отчёты понадобятся. О другом спросят, если вообще спросят. Но это уже вопрос моей веры. Если нам и придется отчитываться за нашу жизнь, то это будут не вопросы догматики. Не о том спросят, как вы себе представляете Троицу и не впадаете ли вы в грех монофизитства или монтанизма. Не об этом нас будут спрашивать. Есть известные слова: «Накормил ли ты голодного?», «Помог ли страждущему?» Это и было зерно веры Даниэля. Для него все люди были равны – не было отношения к ним: «свои – чужие». Он любил еврейский народ. Он говорил: «Я еврей, и это мой народ», но вся практика была такова, что он не любил еврея больше, чем нееврея. Когда к нему приходил человек, он принимал его таким, каким он есть. Он готов был поделиться своими драгоценностями, но мог понять, что жаждущий в данный момент нуждается в хорошем опохмеле, что ему нужна не вода, а пиво. Его постоянно ругала помощница, которая у меня названа Хильдой (а на самом деле у неё другое имя, и вообще она совершенно иной человек), за то, что он всё время раздавал деньги, иногда и пьяницам на опохмел…

 – Почему ругала?

 – Потому что у них была очень хорошо поставлена благотворительная работа по программе, и её возмущало, что он давал деньги не по программе. Может, он потакал слабости и грехам? А может, спасал от ещё большего зла? А что движет нами, когда мы вынимаем копейку и подаем её нищему, даже видя, что перед нами бессовестный попрошайка, работающий тут на дядю за процент? Но, если мы не дали эту копейку, то нашей душе не становится легче. Даёшь просто потому, что жалко. Сострадание – это великая сила. Оно либо есть, либо его нет в человеке. В момент сострадания ты делаешься немножко больше себя. И заметь: ты в этот момент испытываешь удовольствие. Человек долга, совестливый человек испытывает удовольствие даже тогда, когда акт сострадания и помощи никаким образом не облегчает его существование, а иногда даже усложняет. Эта альтруистическая программа заложена в нас, в ком-то больше, в ком-то меньше. Для этого не надо быть религиозным человеком, чтобы испытывать сострадание и быть милосердным. Я встречала в своей жизни несколько безукоризненно нравственных людей, которые были и вовсе атеисты. Например, моя бабушка. Она говорила с большим уважением: «Люся у нас верующая». Она была атеистка и считала, что я очень высоко стою, поскольку верующая. Как ты понимаешь, для старушки-еврейки, у которой внучка – христианка, это не совсем типичная реакция. Так вот, я грустно улыбалась про себя, поскольку знала, что никакие мои усилия по самосовершенствованию не поставят меня на уровень, на котором уже стоит она, неверующий человек. Она никогда в жизни ни на кого не повысила голоса, в ней не было гнева, агрессии и раздражения. Высочайшее состояние духа, к которому можно идти всю жизнь и не дойти.

 – То есть ты считаешь, что не важно, во что человек верит, важно то, как он живёт. Но тот, кто ищет ту самую “вертикаль”, постоянно задаётся вопросом: “Во что веровать?”

 – Велики тайны веры. Это тоже Даниэлевская тема: «Я хочу знать, во что веровал Иисус». Он ведь не просто за ним шёл, а хотел знать, во что веровал Учитель. Это была точка, с которой он начал свое движение в Израиле, поскольку, когда он начал исследовать эту тему, то с неизбежностью пришёл к тому, что Иисус Христос был иудеем и веровал в то, во что веровали тогда иудеи. Именно тогда. Как человек Иисус жил во времени и говорил языком своего времени. В Евангелии слова Христа соответствуют стилистике того времени, и большая часть Его притч — это древние мидраши. Он их не придумывал, а пользовался той культурой, которая наличествовала тогда. Сегодня мы говорим на другом языке, у нас все невероятно усложнилось – представление о мире, о его физическом устройстве. Мы гораздо больше знаем сегодня о том, как устроен человек, чем это знали 2000 лет назад. Мы знаем такую ужасную вещь, как биохимия. Там, где говорится о страстях, желаниях, грехах, многое объясняется простой биохимией.

– Если честно, иногда кажется, что мир был бы куда совершеннее без множества религий, или если бы они как-то договорились между собой. Хочу в подтверждение процитировать отрывок из твоего романа. Когда хоронили Даниэля, у его могилы стояли «…объединённые общим горем евреи и арабы, иудеи и христиане, израильтяне и приезжие, монахи различных орденов и миряне». Над ним были прочитаны христианские заупокойные молитвы, псалмы и еврейская молитва – «кадиш». На мой взгляд, жизнь и даже смерть были ему даны для того, чтобы люди перестали доказывать кровью и слезами правоту своих религий. И если твой роман читать глазами свободного от всяческих догм человека, то понимаешь, что вера – она дана во благо и во спасение. Она у каждого своя, но, на самом деле, одна на всех – как эта планета и это небо.

Я благодарна тебе за этот разговор, как и за те другие, что не записывала, но запоминала. Многое из того, что я услышала, мне помогло в жизни, многое утвердило и вдохновило. Мне повезло тебя знать лично, а миллионам читателей — прочесть твою блестящую прозу на разных языках. Теперь “Даниэль Штайн, переводчик” переведён на английский, а что ни говори, английский – это полмира. Спорящих по поводу Штайна прибавится. Эх, если бы только они действительно умели читать…

 

 Людмила Улицкая — писательница, сценаристка. Первая женщина — лауреат премии «Русский Букер» (2001). Лауреат премии «Большая книга» (2007). Произведения Людмилы Улицкой переведены не менее, чем на 25 языков. Общественная деятельница, учредительница «Лиги избирателей».

 

 Алёна Жукова – писательница, сценаристка, кинокритик, главный редактор канадского литературного журнала “Новый свет”, автор трёх книг прозы “К чему снились яблоки Марине” (Эксмо), “Дуэт для одиночества” (Эксмо), “Тайный знак” (Рипол-классик), вице-президент фестиваля Российского кино в Канаде.